Я киваю головой, и Сенька тоже. Только вместо того, чтобы болтать и мешать кому-то, мы оба, как по команде, засыпаем.
Просыпаюсь. Слышны шаги, тяжелый стук металла о металл. Идёт погрузка. В проходе между креслами разговаривают Анатолий Сергеевич и папа.
– Ну что? Как я понимаю, вы нашли то, что искали. Тайна равнины Снегурочки раскрыта. Теперь на Землю, пожинать лавры и раздавать интервью? – это отец.
– Да Вы что? Это же только самое начало. В экзоскафах же запись ведётся постоянно?
– Само собой.
– Тогда мы точно сможем локализовать тот пласт, где мальчишки нашли отпечаток. Наверняка там есть ещё, а может и не один!
– Там лава поднялась, не доберёшься уже…
– Пробьём ещё один канал и снова сбросим уровень озера…
– А если не сбросим, в лавовое озеро с аквалангом будете нырять? И кстати, я не понял, Вы что, на Землю возвращаться не собираетесь?
Тут Анатолий Сергеевич папе на «ты» отвечает:
– Собираюсь, Ваня. Но теперь не завтра. И не послезавтра. Поживём с Сенькой полгодика у вас, на Венере – как думаешь, Главный не будет возражать?
– Какое там «будет возражать»! Обнимет, поцелует и пятизвёздочный люкс с ванной выделит…
Вот это новости! Сенька с отцом остаются у нас на станции! Хочу скакать и прыгать от радости, как профессор Шнайдер. Только вот сперва от кресла надо отстегнуться… Говорю шепотом: «Ура!». Пытаюсь дотянуться до замка ремней, но вдруг засыпаю снова, как проваливаюсь… А потом, когда я проснулся ещё раз, челнок сильно болтало и трясло. Я понял, что мы уже летим домой, и опять заснул.
И снова мы вчетвером в кабинете у Архидемона стоим. Я, Сенька, папа и Анатолий Сергеевич. Хоть и не первый раз я тут, а всё равно как-то не очень себя чувствую. Хотя… После того, что мы с Сенькой на поверхности пережили, разве можно бояться какого-то там Архидемона? Ну, отругает, скажет, что мы хулиганы, что мы все инструкции нарушили и правила, ну и ещё что-нибудь этакое. И ничего страшного не будет. Но тут я слышу:
– Как я понимаю, эти два мальчика друг на друга влияют самым пагубным образом. Если бы разговор шёл об обыкновенных детских шалостях, это было бы ещё полбеды. Но пробраться в челнок и улететь на поверхность – это переходит любые границы! От вашей парочки сплошные проблемы, причём и у меня, и у ваших семей, и вообще у всей станции. Хватит. Я, ребята, вынужден поставить вопрос о том, чтобы первым же кораблём отправить Сеню на Землю.
Не может быть! Я растерянно говорю:
– Как же так, Виталий Борисович? Я же знаю, я слышал… Анатолий Сергеевич же у нас на станции оставаться хочет! Как же тогда Сеньку на Землю? А я?
– С Анатолий Сергеевичем я этот вопрос улажу, можешь не волноваться. Он, кстати говоря, с самого начала не хотел Сеню с собой на Венеру брать. Так что, Арсений, готовься. Через пару дней полетишь домой. Так будет лучше для всех, понятно? А я, наконец, смогу перестать пить валидол килограммами.
Вот так вот. Я только что думал, что ничего страшнее высадки на поверхность быть не может – а оказывается, может, да ещё как! Сенька улетит. И останусь я на станции без самого лучшего в мире друга… Нет, здесь со мной будут и мама, и папа, и в школе ребята – Васёк, Андрюха… Но всё равно – да как же я без Сеньки? И снова буду жить в своей комнате один? И макет станции мы никогда не достроим – и один я его тоже не дострою… Потому что даже если попробую начать, то сразу же вспомню про Сеньку… И тогда начну реветь. Собственно, почему «начну»? Я уже начал. Стою, голову повесил, только слёзы ручьём из глаз. И Сенька рядом тоже плачет. А Архидемон продолжает:
– Что молчим? Сказать нечего? Только шкодить умеем, а после сырость разводить у меня в кабинете?
И тут я говорю сквозь слёзы:
– Виталий Борисович, если Вы Сеньку на Землю отправите, я тогда… Я тогда тоже на корабль проберусь и на Землю отправлюсь… Ну хотите, я самое честное-пречестное слово дам, что больше никогда на поверхность не полечу? Ну, только пока не вырасту… Ведь когда я вырасту – всё равно к папке в бригаду буду проситься…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Главный отвечает:
– В бригаду он захотел! А вот я совсем не уверен, что Иван Андрианович возьмёт тебя к себе в бригаду. Потому что на поверхности главное – это дисциплина. А ты о ней никакого представления не имеешь, и ты, Сеня, между прочим, тоже!
Тогда Сенька сказал:
– Иван Андрианович говорил, что на поверхности не только дисциплина главное. Там ещё взаимовыручка нужна. А у нас с Ромой взаимовыручка такая, что крепче на свете не бывает. Иначе как бы мы экзоскафом смогли управлять? И этот самый отпечаток найти?
Архидемон даже по столу кулаком стукнул:
– А вот не надо мне тут!! «Виталий Борисович, наши поздравления! Научная сенсация! Открытие века! Жизнь на Венере!». Все уши мне про это уже прожужжали, хоть ты связь вырубай! В печёнках у меня уже эти ваши открытия!
И замолчал. И тишина в кабинете повисла. А потом Сенька говорит:
– Виталий Борисович, ну пожалуйста… Не надо меня на Землю… Без Ромки…
Архидемон встаёт с кресла и опять начинает ругаться, но, чувствую, уже не так строго. Наконец, он выдыхается. Подходит к автомату в стене, наливает себе воды. Пьёт. Потом говорит:
– Ну хорошо. Раз вы так просите, отсылать Сеню со станции я не буду. Однако надеюсь, вы этот разговор навсегда запомните и сделаете изо всей этой истории правильные выводы. Полагаю, отцы вас за все совершённые подвиги уже хорошенько наказали? Я верно говорю? – и на папу с Анатолий Сергеевичем пристально так посмотрел. Тут папа отвечает:
– А как же, Виталий Борисович, непременно наказали.
И Сенькин папа поддакивает:
– Конечно наказали. Арсений, я же тебя наказал?
Сенька растерялся, а потом как закивает головой:
– Да, Виталий Борисович, очень строго. Даже чешется эта… как её… «мадам сижу», вот!
И я говорю:
– Правда-правда!
Тут Главный вытаращил на нас глаза и вообще делает такое лицо, что мы все не выдерживаем и начинаем громко смеяться. А Сенькин отец – тихо, только ладонью глаза прикрыл, и плечи трясутся. Архидемон возмущённо фыркает и возвращается в своё громадное кресло. Садится, вздыхает, потом говорит уже совсем нестрого. То ли шутит, то ли всерьёз – непонятно.
– Нет, вы только поглядите – на станции ЧП, а им смешно! И за что мне только должность такая досталась, а? Не подчинённые, а черти натуральные. Ох и черти! Ни грамма уважения к руководству! Тьфу на вас! Олухи вы все бессовестные – и Романовы, и Дымковы, и младшие, и старшие тоже! Всё, свободны, у меня нервов не вагон!
Я беру своего папу за руку, а Сенька – своего. Мы говорим вразнобой «до свидания!», потом поворачиваемся и идём к двери. Как в тот, первый, раз. Архидемон вдруг как вспомнил что-то:
– Кстати, Анатолий Сергеевич, не забудьте освободить каюту на служебной половине. Я тут подумал, что в ней Вам не очень удобно… В общем, велел выделить другую, в жилом блоке…
Я торопливо поворачиваю голову и спрашиваю:
– Пятизвёздочный люкс с ванной?
Отцы переглядываются и начинают дружно хохотать. Архидемон качает головой и серьёзно так отвечает:
– Вот нет, не пятизвёздочный, и не люкс. Обычная каюта, как у всех. Только по странному совпадению – аккурат напротив семьи Романовых, дверь к двери. Не знаете таких, нет?
Мы с Сенькой от радости в пляс прямо пустились. Архидемон как рявкнет:
– А ну, молодёжь, отставить пляски!
Мы замираем на месте. Он поворачивается к Анатолий Сергеевичу:
– Если с вещами будет нужна помощь – позвоните мне, я распоряжусь.
А потом поворачивается к нам и говорит:
– Кабинет же мне разнесёте, чертенята!
Как снег на голову
Мы с Сенькой, лучшим моим другом, очень сильно поссорились. Так сильно, что даже совсем между собой перестали разговаривать. А всё почему? Потому что я из-за него знаете в какую неприятную историю с самом конце второй четверти вляпался? А он, между прочим, даже не извинился. Только началось всё не сразу, а ещё две недели назад. На уроке естествознания. Полина Алексеевна тогда так урок начала:
